greg_frost (greg_frost) wrote,
greg_frost
greg_frost

Глава 24 – Херес

Официант зачем-то принес херес, хотя мы и не заказывали. Он долго стоял над душой и вот, услышав знакомое слово, удалился за нашим напитком.

– Ересь все это, вы уж не обижайтесь. Ересь! – сказал мой собеседник.

– Вы вводите обслугу в заблуждение... – улыбнувшись и посмотрев на удалившегося официанта, я попытался сгладить острые углы ортодоксии.

Сидит тут, не то чтобы грязный, но и не совсем опрятный, и заказывает херес. Почесав корону расстриги – единственный недостаток Вронского – он принялся за пищу.

– Неловко спрашивать, но банкет оплачен? – довольно ловко спросил он.

– Ага, одна десятая...

Собеседник звучно засмеялся, как основатель Телемской обители: привыкнув к моим шуточкам, он откинулся на спинку стула – немного более теплого, чем каменная лавка во дворе – и получал удовольствие. «Вы̀ходи аскета, и тебе зачтется в карму!» По крайней мере, так говорят... О чем это я?

Напротив меня сидел монах и звучно кушал. Я развлекал его беседой, высказывая свои крамольные идеи, которые тут же находили в его квадратной голове формальную отповедь.

И вот теперь, когда официант ушел, более не прерываемые посторонними свидетелями, мы вернулись к изложению мыслей:

– Продолжим... Помните, где мы остановились? – спросил я.

– В саду.

– Прекрасно. Закройте глаза... Чувствуете запах гари по правую руку, доносящийся с кухни? Это скворчащий жар Геенны и дух ее ритуальных отходов... А слышите звон монет за спиной, точнее за мочкой левого уха, где каждый паломник сего Храма Вкусных Даров вносит свою эллинскую лепту? Это Золотые Ворота: они открываются, закрываются, пропуская деньги... А теперь вы должны почувствовать легкий ветерок зеленой веранды, овитой плющом, кедром и нежизнеспособным Амариллисом Белладонной в горшочках. Веранда эта прямо напротив гремящих Золотых Врат, чуть поодаль, за вашим левым плечом. Чувствуете? Это Сад! Давильня! Все его звуки похожи на голоса птиц и шорох листвы, а свет, что пробивается сквозь ваши веки – просто последний луч заката, красной лампочки, приютившейся под аркой Солнечных Ворот. Сейчас стемнеет, и вы не услышите ничего больше... Лишь грустные мысли качались в вашей голове тем вечером...

Черный сад шуршал на ветру точно бумажный, ненастоящий. Его листья шептали: «Иесус», «трус» («веритас»)... Одинокий путник слушал природу, вспоминал свои детские попытки покорить ее, приспособиться, взимая скромные дары.

Приспособиться не получилось, и вот он стоит под стенами осажденного Города Мира с целью переубеждения, враждебной самой природе человека. Но кого хочет исправить затворник в саду, себя или окружающих? Как много в этом мессианстве (или миссионерстве) нескрываемого эгоизма. Разве люди несчастны? Разве несчастен он сам?

Столько всего получил, целую груду сокровищ из другого, далекого мира, но не выдумал им применения, и пришел лишь к палочке и глиняной доске (а изредка писал и на цере), да к несовершенной человеческой памяти: что они вспомнят, прочтут и напишут про него? Все они, что сидят невдалеке, на опушке и тихо поют...

Он поправил свой хвост (чтобы волосы не застилали взор), расчесал пышную бороду рукой и присел на камень. Взял прутик оливы и начал водить им по земле. В темноте не было видно, но он писал нервным столбиком:

«Две воли рвут на части:
К чаше, к чаще...
К родному дому утлой Галилеи.
Вдохните глубже: я иду на солнце
Под колокольный и дрожащий бой!
Я стану только чище, слаще,
Вернусь нектаром смерти,
Чтобы уж никому вовек
Не повторять за мной...»

Достав из-за пазухи деревянный потир, он очистил его светлыми одеждами, подставил руку под горловину ручейка, наполнил чашу и испил. Жаркая ночь сушила алчущее от жажды горло.

Раздались шаги за спиной, одинокий посетитель сада обернулся: никого...

К нам подошел человек в очках и голосом, обычно используемым для высказывания законных, но неосуществимых замечаний, глубоко вдохнув, сказал:

– Извините, но вы оскорбляете религию, а это, слава Богу, запрещено.

Перчатка брошена: остается или подобрать ее и помочь надеть владельцу, тихо шепнув на ухо дельный совет, скорее даже пожелание не разбрасываться драгоценными вещами; или бросить обратно в обидчика.

У монаха загорелись глаза, и я дал ему ответить. Посмотрим, на что способен мой бойцовский цербер...

– Уверяю вас, мы никого не оскорбили. Религий ведь много, так позвольте спросить, с чего вы взяли, что мы говорили именно о вашей?

– Иисус Христос – из моей веры. Вы его описываете каким-то проходимцем, трусом и предателем: я давно слушаю. А ведь он за вас страдал...

– Допустим, но Иисус принадлежит не только христианству... Как бы это объяснить? Есть же канон... Давайте я вас спрошу кое о чем, чтобы развеять сомнения. Вы позволите?

– Спрашивайте.

– Как вы считаете, Христос создан Богом или подобен Богу, то есть, имеет ли Он начало и конец? Но вынужден вас предупредить, что если Он подобен Богу, то Его человеческая жертвенность вызывает сомнения, а если сотворен Богом и наделен свободной волей, то уже вызывают сомнения Его мотивы.

– Сотворен Богом, должно быть... – сказал человек неуверенно, тем не менее, сдавая листок со своими ответами на проверку. И монах, мгновенно вычислив результат, огласил его:

– Извините, мой друг, но вы еретик. А «Закон о Непоругании» на секты не распространяется.

– Что?!

– Вы придерживаетесь арианства, признанного ересью Первым Никейским Собором в каком-то там хорошем и плодородном году.

– Да я христианин!

– Ну, еще ни один арианец не сознался...

Незнакомец плюнул на пол перед нами, монах спокойно посмотрел на него и вернулся к еде. Рассерженный человек еще несколько секунд стоял на месте, потом развернулся, задев стакан на соседнем столике (однако не разбив), и ушел с испорченным настроением, бросив из-за спины: «А еще священник!»

Опасный человек этот монах. Зачем он разрезает мясо ножом при его-то язычке?

И вот на стол, с тихой подачи сомелье, оставшегося незамеченным, как мудрый совет дураку, опустилось крепленое вино из белого винограда. Ну что ж, будем пить и глупости болтать!

Знаете где нужно приклеивать ценник у алкоголя? Под пробкой. А еще лучше – на дне бутылки. Ведь это дорога без возврата... В смысле деньги за выпитое не возвращаются, даже если возвращается само выпитое.

– У вас в монастыре такое гонят? – спросил я, поворачивая бутылку лицом к собеседнику (и пытаясь все-таки найти ценник).

– Что вы, Юджин! У нас в монастыре из-за такого гонят! – ответил монах, но мы оба прекрасно знали, что нет никакого монастыря, что никто никого не прогоняет и, вообще, неплохой сегодня выдался день...

Тот прекрасный день радости в Кане Галилейской...

Распорядитель счастья тогда подмигнул своим апостолам, и внезапно из единственного городского источника потекло вино, разливаясь по чашам и чаркам. Невеста, вся в желтом, вызывала белую зависть красных глаз, изувеченных непреходящими песчаными бурями.

Жених ожидал ночи, невеста утра, все остальные никуда не торопились, пытаясь растянуть резину времени. Черное небо гудело и скрипело механизмами, передвигая звезды.

Шум вокруг становился все громче, музыка плавно переходила от пиццикато к стаккато, затем, пытаясь перекричать гостей, от стаккатиссимо к сфорцандо, в итоге же, безразлично махнув рукой, музыканты отбросили любую артикуляцию.

Веселье не знало границ. Даже за холмом, у самого истока ручейка, приютившись на мягких, хоть и пустых винных мешках, сидели веселые апостолы и громко говорили об уважении как краеугольном камне храма цивилизации. Говорили они и о другом Храме, но уже тише.

Один из апостолов спросил несерьезно:

– А вы видели его руки? Или ноги? Не сильно-то он их натрудил да находил... Дерево – материя мягкая, а наши умы – и подавно...

– Замолчи! «Верующий в меня...»

– Молчу, молчу... Взалкаем, друзья?

– Я с тобой пить не буду.

– А подыхать со мной станешь?

Третий апостол, не говоривший до сих пор, затянул песню, но ему быстро заткнули рот.

– Смотрите, гад ползет... – сказал тот, кто видел черное на черном и слегка будущее.

Змеи кружили вокруг Каны, не пытаясь приблизиться к гостям и апостолам. Им было нечего предложить пьяным и счастливым...

– Один мой знакомый съел змею... – сказал монах, не отрывая своего взгляда от тарелки.

– И что?

– Да ничего, просто съел. Не у всех историй интересный финал, – мой хитрый собеседник явно намекал на что-то, – и мне вот любопытно, чем же закончится ваша история? Я спрашиваю, к чему все это идет: вы хотите пошатнуть религию или, быть может, собираетесь за счет нее нагулять жирок? Простите за сравнение... Только вот ничего не выйдет, вы уж не обижайтесь, ни с первым, ни со вторым!

– И ни с компотом... – я улыбнулся, но ответил совершенно серьезно: – Религия должна стать менее противоречивой за счет удаления из нее всех чудес: тогда она, не будучи увлекательной сказкой, станет сильной былью, чтобы ее нишу не занял какой-нибудь более агрессивный бог.

– Кровожадный Кетцалькоатль, например! – монах попробовал вновь рассмеяться, но раздался хлопок, рассыпавший легкую муку испуга по лицам, и лопнули нити бесед.

– Держите его! Руки хватайте! – прокричал некто за моей спиной.

Что-то грохнулось и, зазвенев, покатилось по спирали. Попадали вилки и ложки, а керамика разлетелась микровзрывом на множество частиц. Обещанное кому-то шампанское выстрелило раньше времени, и шипящая пена вышла из берегов розочки, заполняя русло неплотно подогнанных досок.

Я обернулся: белый официант и седовласый мужчина в жилете, стоя на коленях, навалились на какого-то щуплого паренька лет шестнадцати. Вокруг была суматоха и беспорядок, образовавшийся за секунду.

– Не дайте рукам дотянуться! – возбужденно инструктировал седой белого. Официант дрожал, но выполнял все пожелания клиента.

Я смотрел безучастно, как стервятник на нецензурном поле брани, не отдавая предпочтения ни одной из кричащих сторон.

– У него затяжная депрессия с рецидивом. Руки надо развести как можно дальше друг от друга: у пациента суицидальные наклонности. И ноги кто-нибудь придержите, господа!

Люди смотрели заворожено, как на кобру в плетеной корзине.

– Вы его доктор? – спросила левая рука правую, то есть тот, кто держал левую.

Парень бился, как рыба в сетях.

– Нет, он наблюдается у моего коллеги, а ко мне приходит, когда ему становится лучше.

Официант с выпученными глазами нервно сделал вопрошающе-шокированный жест, едва не отпустив руку. Должно быть, он несколько сомневался в прогрессе больного. Доктор без слов подтвердил его догадку, хотя, кто же знал, что так обернется?

Все сидели и смотрели, даже монах перестал жевать. Вокруг собирался оставшийся персонал: повар бросил кухню, охранник пост, уборщик, видя, что беснующийся вытворяет ногами на полу, подбежал и сделал то, чего доктор ожидал от любого господина.

А парень лежал, пытаясь грудью выжать неприступную для него массу, и когда понял, что схвачен безнадежно, он истерически заплакал и начал говорить одно и то же, сначала все громче, а потом тише: «Я не хочу жить! Не хочу...!»

«Я тоже», – спокойно подумала моя холодная голова. Монах, вот тот хочет, повар, наверное, тоже. Охранник – вряд ли, доктор – привык, официант – хочет и живет надеждой, вон та парочка – просто жаждут, и, по-моему, подумывают об инициации новой жизни, старик в углу – еще как хочет, но согласен и уступить, а дети у окна, видимо, не осознают этого, но желают всем сердцем. И дальнобойщик хочет, и клерк, и даже тот опрятный панк! Получается, все не против пожить еще часок?

Кто-то вызвал скорую (а кто-то не вызвал), и распятого унесли на веранду, где он посидел, подрагивая спиной, отдышался и, покивав головой своему доктору, вышел с ним на улицу, не дождавшись машины с обглоданным японским флагом на боках.

Все закончилось хорошо... для нас.

Как ни в чем не бывало, монах продолжил какую-то ему одному ведомую мысль:

– Знаете, мне рассказывали, что существует такой крем для обуви, который отталкивает влагу, – он на секунду нырнул под стол, наверное, чтобы проверить, на месте ли его новые ботинки. – Полностью отталкивает, представляете, то есть вода и ноги становятся как бы несовместимы. Понимаете, ходить по воде и всякое такое...? Но у меня его уже никогда не будет.

Монах, прикончив свою половину бутылки, начинал заговариваться. Его тонзура все чаще и дольше смотрела на меня, подменяя собой отяжелевшее лицо. Вино оборачивало и меня своим бархатным одеялом, согревая холодное сердце. А может, простить подонков? Нет. Закрутилось, завертелось, не остановишь...

– Что-то меня тошнит... Пойду, подышу свежим воздухом... – сказал я.

Монах тихо мурлыкал и посмеивался:

«Блюдите чистоту
И блюйте в пустоту...»

«А еще священник!» – подумал очередной критик.

Я боком выбрался из странной конструкции «стол-стул», почти не размыкая ее, не отодвинув сидение. Обошел монаха, по-моему, справа, зашагал вдоль барной стойки, в конце которой звенела касса, и перед стеной с картиной свернул направо, в Сад.

На веранде никого не было, и я воспользовался уединением, чтобы привести в порядок мысли, расшатанные хересью. Вокруг опять потемнело, и жадные звезды, не желавшие падать, едва пробивались сквозь пышные кроны молодых олив...

Он обернулся, но никого не обнаружил рядом с собой. Сделав еще глоток, единственный посетитель сада продолжил писать на земле, на черном пергаменте тектонических спин, макая перо в краску такой же темной и обманчивой ночи:

«Они там сидят и пьют мое вино, едят мой хлеб, почти уже и не притворяясь, что слушают. Некоторые не умеют читать и почти никто – писать. В кого я вложил душу? Ведь еще не время прощаться: я только-только на пороге, едва начал входить во вкус, но ночь темна и сокрыта, а будущее – явь. Сегодня! Кто может быть готов к такому?! Шаги предателя всегда неуверенные... К чему все это варварство? Зачем так жестоко?»

В самый разгар умерщвления мысли из-за черных древесных силуэтов появилась белая банши в своем светлом платье. Она медленно подплыла, как будто и не поднимая ног, невидимых за длинным подолом юбки. Ожидающий поцелуя, вновь что-то почувствовав, обернулся на неслышный звук шагов. Когда она подошла вплотную, он встал и впился в ее губы как инкуб, вытягивая жизнь из призрака.

Будучи слегка бледной, обычно она раз в секунду прогоняла кровь по телу, но сейчас, застигнутая врасплох ожидаемым, удвоила усилия и потеплела. Легкий румянец раскрасил ее пухлые щечки, и она зашаркала сандалиями на месте, словно обретая вес. Два родника густых черных волос, чувствуя связь хотя бы по цвету, сплетали льющиеся потоки между собой, так же как и их владельцы страстно обнимали друг друга. Не такого поцелуя ожидал странник в эту ночь, но именно этот мог поставить точку во всех сомнениях.

Он нашел эту девушку в пустыне три года назад, во время своей аскезы, когда он был так же одинок, как и все остальные обитатели выжженной земли. В тот день, оставаясь наедине со своими страхами и соблазнами, он сначала и не заметил ее. Молодая девушка принесла ему воды, нарушив, наверное, запрет родителей не уходить далеко в Пески Соли. А он сидел с закрытыми глазами по восемь часов в сутки, слушая только пустоту внутри себя.

И она не говорила, хотя умела. Скромная девушка тогда присела напротив него, невдалеке, и ожидала, когда же он обратит внимание на ее приход.

Пустынник открывал глаза, смотрел на нее и закрывал вновь, не удивляясь галлюцинациям, вызванным недоеданием. Но девушка не уходила, а лишь ненавязчиво маячила перед ним кувшином с водой и каким-то кусочком то ли хлеба, то ли сыра.

Но она молчала. Однажды паломник во сне ударил себя по лицу и сразу же проснулся от звука смеха. Девушка бросала в него крошки, а ему снились пауки и мухи. И когда он не выдержал, и попытался уничтожить наглых обидчиков, оказалось, что он всего лишь наказал себя за то, что игнорировал красоту.

Девушка улыбалась, и солнце хохотало на ее устах. Она сидела против света. О, она всегда была против него! Сонный аскет присмотрелся и заметил, что какой-то огонек блестел у нее на зубах. Вглядываясь все внимательнее, он понял: один из ее клыков не настоящий. Она, должно быть, как-то лишилась того зуба, без которого человек теряет суть, и добрый мастер или хитрый ювелир сделали несложный протез, втолкнув его между соседями. Золотой, или нет, медный, пожалуй... Медный зуб! Как мило смотреть на красоту, стесняющуюся непостыдного. И как прекрасна пустая жертвенность!

Пустынник не поддавался искушению все 40 дней, лишь заигрывая с девушкой, бросая в нее обратно хлебные или сырные крошки.

Но вот сегодня, в давящей и вязкой темноте Сада, тот медный клык нежно покусывал его кровоточащие губы. Девушка была прекрасна, как республика, за исключением лишь того, что была вещью общей. Но других, не падших, ему было и не нужно.

Освободив насытившиеся губы, он высокомерно и дидактически сказал: «Не соблазняй меня сегодня, дева...» А сам подумал: «Тридцать лет – слишком короткий срок, чтобы понять хоть что-нибудь. Я такой же, как все... Я не готов.»

«Учитель, тебя ожидают...» – сказала она, отвернувшись, насытившись.

– Юджин, вас там спрашивает официант... – раздался голос сквозь дымку, от почти запечатанных Золотых Ворот.

Монах вышел на веранду: видимо, тоже перепил. Он приблизился ко мне и, пользуясь своим 20-летним опережением, по-отцовски присел на стул позади. Монах молчал поикивая.

– А ведь он жив... – неуверенно предположил я.

– Кто? – спросил голос за плечом. – Паренек?

– Нет, Христос.

– Само собой.

– Да не в вашем смысле! Буквально жив.

– Ну, с этим не могу согласиться...

– Жив. Иуда пожалел его, или не узнал в темноте, и поцеловал в щеку другого, неверно отметив цель. А он стоял и молчал. Но сейчас, где-то в центре вечности, отпущенной ему в подарок, он скитается, не имеющий права умереть раньше, чем родился.

Монах вздохнул и посмотрел на самую яркую звезду – гордую медаль птолемеева Неба Неподвижных Звезд.

– Эдак вы Его будете искать за каждой дверью...

А я уставился на произвольную пульсирующую точку космоса и спокойно ответил:

– Ну и буду.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments