greg_frost (greg_frost) wrote,
greg_frost
greg_frost

Глава 4 – Ноктюрн

Я провел прекрасный вечер с Анной-Марией: мы смеялись до головокружения. А когда туман рассеялся и я остался один, мне стало страшно. Тени ползли на стены. Видимо, им тоже невыносимо жить в мире без юмора, в мире, лишенном оттенков двусмысленности (смешно, но оттенки – это тоже родственники теней).

Да только мне было не до смеха: жутко было смотреть, как эти извивающиеся существа, молчаливые и скучные, в своей зависти к пульсирующей крови и мысли, неподвижно застывали на обоях. Пытаясь принять форму человека, они рассыпались в догадках, неуверенно строя фигуры и предположения. О, они были бесконечно далеки от настоящего, живого человека и, осознавая это, бросали свои тщетные попытки. Ну вот же, теперь я вижу тень ветки, это всего лишь ветка, а не человек!

Проходит пара минут, и на ветке появляется висельник. Только это совсем не пугает. «Тени, вы ничего не понимаете в жизни: я никогда не наложу на себя руки».

Вдруг я резко провалился, мне стало очень плохо и страшно. Как будто сердце останавливается, пульс и давление нормальные, а крови не хватает (хоть я и не кровожадный). И тени вернулись на стены: рано я почувствовал свое превосходство над ними.

Я набрался решимости и позвонил Амальгаме:

– Я готов увидеть все твои татуировки, хоть мне и очень не по себе…

– Тебе опять плохо?

– Нет, нормально, только не приезжай сюда: у меня опасно. Давай встретимся в студии отца. Это джазовая студия напротив Старого театра, знаешь?

– Кажется, знаю… Только ведь она, вроде бы, заброшенная?

– Нет… Неважно, просто приезжай.

– Хорошо, буду через час.

Через час, через целый час! Что же делать? Может, мультфильмы посмотреть? Это всегда успокаивает...

Я начал считать секунды: 3599, 3598, 3597… Нет, так только хуже: чувствуется каждый удар. Я встал, прошелся по комнате, посмотрел в окно – опять эти монахи!

Черные бенедиктинцы все время толкутся под окном, просят милостыню: Гутенберг лишил их работы, вот они и бомжуют полмиллениума… Я тоже уже долго не работаю, месяца четыре. Как можно работать с таким организмом?

Я начал собираться. Привел себя в порядок, оделся. Мне стало лучше. Я вышел из квартиры и заметил, что схватил по привычке свой Рикенбакер. Ладно, пусть будет: к музыканту на улице не пристанут – с нищим никто не захочет связываться. (Странно, все любят музыку, но мало кто любит музыкантов...)

Я тихонько приоткрыл дверь подъезда, чтобы в дом прорвалось как можно меньше ночи: сейчас я буквально ощущал темноту, видимо, притупленные чувства возвращались. Неаккуратно проскользнув через дверь, я столкнулся с монахами:

– Найдите работу, вороны! – не сдержался я.

– Юджин, Бог с тобой, что случилось?

– Бог меня покинул, вам ли не знать? – каркнул я и побежал, чтобы не услышать ответа.

Я не смог спуститься в метро. Если «ночь опускается на землю» (как говорят), значит, чем выше, тем ее меньше. А под землей ее должно быть в несколько раз больше! Да и вообще, когда подземный мир олицетворял добро? Это всегда только: ад, тартар, преисподняя, подземелье, черви, холод, яма, кровь земли и магма, что убила всех в Помпеях. Все мертвецы зарыты в землю, а короли древности похоронены вертикально: стоят и смотрят на тех, кто тоже под землей – живые короли современности, тушки на крючках железного червя, не достойные и квадратного метра. Как много королей!

Пару улиц я прошел пешком, потом сел в автобус. Забился в угол у окна, лицом прислонился к холодному стеклу. Отдал автобусу лишнее тепло и немного денег, и вышел у Старого театра.

Тоже одиозное здание: там тысячи людей постоянно обманывали друг друга и сами себя. Тонны грима, винтажных или, пожалуй, ретро-костюмов, бессмысленные попытки вернуть золотое время, от которого подыхали и убегали эскаписты-современники, стремящиеся зарыться еще глубже в песок часов, пытаясь отыскать свою золотую эпоху. Вот, к примеру мой Рикенбакер 1987 года. Зачем я купил такую старую гитару, которая вся потрепанная и стоит дороже новой? Все то же стремление в глубь веков.

А напротив театра – студия отца. Название «дЖазовая ночь» намекало на синкопу и свинг – хитро, но не читаемо. Я бы назвал студию «Джазабель», особенно, если бы у меня была муза по имени Джезабель. Но мою музу звали Амальгама и сейчас она стояла у дверей студии.

Я перешел улицу и направился к ней вдоль стены. Амальгама стояла и не замечала меня, видимо, она отвернулась в тот момент, когда я переходил дорогу. Я не специально подобрался к ней сзади и не мог решить, как лучше поступить: дотронуться до плеча, сказать что-нибудь или ничего не делать, в ожидании, что она рано или поздно меня заметит. Я просто никого не хотел пугать, так как сам находился в этом неприятном состоянии. Поэтому я застыл у нее за плечом, тихий и деликатный, как палач.

Она стояла и смотрела в сторону Старого театра, завернутая в осеннее пальто, как куколка, готовая в любой момент превратиться в бабочку и упорхнуть из моей жизни. Я решился сказать что-нибудь, любую фразу на волне ее мыслей, чтобы не очень сильно напугать.

Тихим голосом гида я произнес:

– Его называют «Старым» из-за стиля постановок, хотя ему всего 15 лет...

Она вздрогнула, резко обернулась – не напугать не получилось. Нужно было дотронуться до плеча, как деликатный «заплечных дел мастер».

– Прости, я шел вдоль стены – так незаметней.

Она ничего не ответила, только посмотрела на меня, как на сумасшедшего. Я перевел взгляд на театр и попытался на него же перевести тему, чтобы сгладить углы (такие темные и притягательные в этот миг):

– Он выглядит старым, потому что городская администрация всегда игнорировала его, даже после пожара и убийства...

– Что случилось, Юджин? У тебя опять эти приступы?

– Да нет, все нормально. Просто хотел увидеться и показать тебе студию...

Я обезоруживающе улыбнулся.

– Так ты музыкант? Бедный, ведь у тебя не было выбора, да? – она улыбнулась, переключившись на свою любимую тему – фатум искусства.

– Да, не было, – ответил и я, улыбнувшись, – с самого начала я был обречен стать свободным художником. Спасите меня, пожалуйста!

– Так кого убили в театре? – спросила она несерьезно, видимо догадавшись, что никакого пожара и убийства не было.

– Да, не важно – теперь это роли не играет. Вообще, эти слухи – просто городская легенда. Пойдем лучше в студию...

Я достал связку ключей, открыл и поднял решетку, из-за которой здание и выглядело заброшенным (окон, которые можно было бы заколотить, там и так не было). Затем открыл дверь, и мы вошли. В темноте я сразу нащупал выключатель, хотя не был здесь несколько лет.

Студия озарилась мягким светом, я сощурил глаза и повел гостью вдоль коридора, на стенах которого висело огромное множество плакатов, изображающих людей, известных в мире джаза, но абсолютно никому не нужных в обычной жизни. Они сидели и стояли, в скромных позах, одетые с иголочки, как клерки на вечернем приеме. В шляпах и с залысинами, они были не живыми людьми, а сосредоточением массы тела вокруг десяти пальцев, двух губ, легких и диафрагмы – все остальное было не важно, и они знали это, не стесняясь своей внешности. В детстве я часто смотрел на них и на себя, в зеркало... Они научили меня обращать внимание на более важные вещи. Но Амальгама была очень красивая, вы не подумайте...

Я обернулся, чтобы убедиться в этом: блуждающий взгляд умных голубых глаз, короткие пушистые волосы цвета рододендрона и воронова клюва, и одежда, не дающая никаких подсказок о профессии и статусе в обществе, но внушающая уверенность, что чувство вкуса не чуждо тому, кто достаточно смел, чтобы...

Бум! Я задумался и ударился головой об стену. Коридор оказался не таким длинным, чтобы вместить в себя столько мыслей и ассоциаций. В нем висела лишь школьная доска, на которой музыканты мелом занимали столь дорогое время, вписывая свои вымышленные имена в неровные квадраты календаря. Больше в коридоре ничего не было, кроме вышеупомянутых плакатов и трех дверей: в зал музыкантов, в комнату звукорежиссера и в кабинет.

Мы зашли в зал музыкантов. Амальгама, глядя на разнообразие инструментов, спросила:

– Это все твое?

– Нет, отца.

– А где он?

– Уехал.

– Понятно, у меня тоже.

Я достал свой Рикенбакер и поставил его на одну из пустых стоек. Кейс бросил в угол. Больше они мне не понадобятся.

– Ты ведь уже не играешь? – грустно спросила моя гостья. Я как будто привел ее на кладбище, и она стояла тихо, оставив меня наедине с торчащими грифами мертвых гитар, которые больше не издадут ни звука. Какая она проницательная, даже страшно.

– Нет, записал три альбома несколько лет назад, издал их скудным тиражом и бросил.

– Эскудным? – пошутила она. (Да, бедное «Эскудо», как они там без меня?) Она пыталась поднять мне настроение: – Поиграй что-нибудь.

Я взял первый попавшийся инструмент – нестандартный большой «оцелот», не рычащий, но мурлыкающий, как те два кота, которых я встретил на днях: толстый избалованный интеллигент и рыжий дерзкий прихвостень. Я включил гитару в усилитель и начал медленно перебирать струны. Гитара урчала как живот среднестатистического музыканта. Я добавил «мяса», и она издала рык. Вот они, искажения электромагнитных волн, переносящие огромное количество энергии. Волны, отражаясь, реверберировали, как пустые цеха и заводы, не производящие ничего полезного.

Амальгама присела на колонку и слушала. Я всегда писал грустную музыку, хотя был когда-то веселым и жизнерадостным человеком. Музыка и ночь, металл и ртуть – какая странная, но неразрывная связь.

Я почувствовал комфортное оцепенение: иногда туловище уставало болеть и они с разумом объявляли перемирие на ночь. Глаза слипались, а пальцы начинали сбиваться с простого ритма. Я сидел и играл, мысленно отдаляясь от самого себя. Покинув тело, глядя на себя со стороны (представляя себя, но не видя буквально), я медленно парил, проходя сквозь стены и стекла, отделяющие зал музыкантов от зала режиссера. Звук постепенно становился тише, как будто невидимый дирижер плавно потянул на себя фейдер пульта.

И я уснул...

Автор иллюстрации: Криогорий

Subscribe

  • Добро пожаловать на мой кенотаф!

    К сожалению, этот журнал мертв. Если хотите увидеть / услышать / прочитать что-нибудь новенькое, ищите меня в других злачных местах:…

  • Глава 25 – Semiromana

    Наверное, это был сон: я теперь почти не различаю... Во сне все немного медленнее происходит, как в кино... Меня окружали люди и ожидали, что я…

  • Глава 24 – Херес

    Официант зачем-то принес херес, хотя мы и не заказывали. Он долго стоял над душой и вот, услышав знакомое слово, удалился за нашим напитком. – Ересь…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments