Глава 25 – Semiromana

Наверное, это был сон: я теперь почти не различаю... Во сне все немного медленнее происходит, как в кино...

Меня окружали люди и ожидали, что я отвечу. Я стоял в полумраке конспиративных алых портьер, в большой пустой круглой комнате. Передо мной бархатное кресло с прозрачными трубками, уходящими в какой-то электронный прибор с насосом, стоящий рядом.

Вокруг откуда-то знакомые лица: Амальгама, Калибан, Макар Бесонов, Петр Сергеевич Тесеев, Выразительный, бродяга, колдун-заговорщик, Невыразительный, девушка-психолог из такси, гадалка и главный редактор Каратышов; водитель и второй похититель; Хесус Амарилья с шестью товарищами по несчастью; доктор Сим-Салабим и Мастер Пергамента; монахи Евклид, Сергей и бенедиктинец с тонзурой (не знаю имени); Модест, Шнут, Марина и Вальдемар; Джозеф, Мириам, Кристофер и малыш Кристоферсон; разбойники Аман, Ханаар и подросток-наводчик Гал; владелец гладиуса, Тит Юлий Марцелл; Банши, Предатель и парень с суицидальными наклонностями; возлюбленная Макабра, та секретарша, которую он выбрал на роль Носительницы; косой Варанов; Светлана Милосская; двое мальчишек, что молятся на ноги; белый лабрадор и четыре плохих безымянных поэта, с забинтованными четвертыми (не помню название) пальцами; а также, вроде бы, другие...Свернуть )

Глава 24 – Херес

Официант зачем-то принес херес, хотя мы и не заказывали. Он долго стоял над душой и вот, услышав знакомое слово, удалился за нашим напитком.

– Ересь все это, вы уж не обижайтесь. Ересь! – сказал мой собеседник.

– Вы вводите обслугу в заблуждение... – улыбнувшись и посмотрев на удалившегося официанта, я попытался сгладить острые углы ортодоксии.

Сидит тут, не то чтобы грязный, но и не совсем опрятный, и заказывает херес. Почесав корону расстриги – единственный недостаток Вронского – он принялся за пищу.

– Неловко спрашивать, но банкет оплачен? – довольно ловко спросил он.

– Ага, одна десятая...

Собеседник звучно засмеялся, как основатель Телемской обители: привыкнув к моим шуточкам, он откинулся на спинку стула – немного более теплого, чем каменная лавка во дворе – и получал удовольствие. «Вы̀ходи аскета, и тебе зачтется в карму!» Свернуть )

Глава 23 – Фантазм, Моргри и я

Капельдинер не вышел на работу в этот вечер, и пост его – самодельная табуретка – пустовал. Он сидел в своей теплой маленькой квартирке, завещанной любимому внуку, нисколько на него не похожему, и читал ежесезонный журнал «Лицедейство».

Незаметно пролетал уже 15-ый год его заслуженного отдыха – тихой и спокойной пенсии. Старичок умиротворенно улыбался, медленно потягивая морс из стакана и денежки из этого города, упрямо не желая уступать место в трамвае, делающем очередной, уже 14-ти миллиардный круг по черной стучащей мостовой улицы Мира.

Наверное, поэтому капельдинер и не вышел на работу сегодня и не открыл двери Старого театра в урочный час. Свернуть )

Глава 22 – Амальгама

Молодая девушка с дурацким восточным именем (как она сама считала) гордо вышагивала по кривым улочкам где-то в центре Арагона в своей ежедневной душеспасительной попытке познания мира через страдание. Паломничая поступью первопроходца, она не оставляла ни единого шанса камням, засидевшимся на месте, расталкивая их тоненькими ножками в кроссовках.

Океаны слов, чуждых ее слуху, номенклатурной реконкистой шипели на полумавританское прозвище, ярлык, повешенный на нее чересчур оригинальным отцом-востоковедом. Он давно покинул их семью, так же как и свое странное увлечение, и по слухам, достигающим дома ее матери быстрее писем с генетическим оброком, нового ребенка он назвал уже Святославом.

Но эти мысли занимали ее юною голову не больше, чем карта города – бестолковейшее изобретение для тех счастливых людей, которые каждый день ходят на работу новой дорогой. Свернуть )

Глава 21 – Калибан

– Ливан?

– Нет, Испания.

– Кто бы мог подумать... – сказал тучный мужчина, вовсе и не собираясь думать.

Человек этот, или, пожалуй, человечище, почесал ухо, не стесняясь своего собеседника, который сидел образно на ковре, хоть и не был арабом, а как только что выяснилось, имел кровь испанцев. Образно восседая на паласе, немаленькое тело собеседника обтекало стул изнутри, крошечный и неудобный, а человечище, зачем-то встав, продолжал:

– Значит так, идальго, собирайся, поедешь, заберешь писанину этого сумасшедшего Варанова: ему кажется, что ее хотят украсть! Это пять страниц-то! Он своими боковыми глазками смотрит больше на свой хвост, нежели в будущее... Зачем мы его вообще печатаем? Он ящерица!

Довольный своим сравнением, он в воздухе сжал кулак так, что даже костяшки хрустнули. Свернуть )

Глава 20 – Кокон

Я превращаюсь в бабочку... В прекрасную бабочку ночных поножовщин. Манифест быка: последнее правило повторяет предпоследнее, и так далее... В итоге закон один – не убий. Танец с саблями, больной балет нездорового воображения из мыслей, одетых в трико и пуанты, что под куранты пытаются чистыми и белыми войти в новый круг.

И всего 9 кругов. Гвидо Кавальканти? Да все они там гниды, если подумать. Кто молчал, тот золото мира стяжал, да? Должно быть, у каждого своя война: кому какое дело, не все ли равно, а что изменится, я не в силах повлиять, aut bene, aut nihil?

Стоит ко мне спиной! Уж кто-кто, а они должны знать, что так делать не стоит. Предатель. Интересное слово, от «передать», наверное. «Передайте мне хлеб», – были последние слова графа: скорее всего, пища отравлена. Или доверчивое такси на пятой передаче въехало в предательски возникший столб. Свернуть )

Глава 19 – Романтизм мертв

Полифем-многоженец вел обширную корреспонденцию. Прикрыв око дланью, перо его путешествовало, не зная отдохновения, по измятому пергаменту. Карта мысли обретала очертания, раскрывая секреты своих пустот, становясь болтливой барышней перед обескураживающей остротой курсива сабли, той, что победители (и горе побежденным) писали историю.

И многим предстояло ответствовать мужу сему, истое благородство тяжкой ношей которого не имело власти оставить кого-либо-нибудь хоть без точки. А где точка – там и три, где смысл явил себя во красе – там же затаился за колонной под архитравом архивраг-антагонист, олицетворяя лицом творческую, театральную и маскопеременную двусмысленность.

В том и заключалась опасность пергаментонасилия, насилу преодолеваемая лишь отсутствием примата воображения на той, другой стороне письма. Выражаясь витиевато-каллиграфически, он лишь хотел сказать, не сказав, слово из ни одной буквы. Свернуть )

Глава 18 – Оценено, взвешено, продано

Студия. А как же студия? Совсем забыл. Как она тебе досталась? Честно, но незаслуженно. Майорат. Не хочу об этом говорить!

Хронология болезни. Непоследовательное течение стенограммы биографии. Когда после 3 идет 8 – это не шизофрения, а шизофазия: я хомяк, набрал полный рот слов, вспомнил смешной случай, выплюнул хаос. Кому интересно – соберут: мушкетеры, бесконечность на боку, барабанные палочки и пошло-поехало...

Ну, так что с джазом? Совсем забросил? Да я и не увлекался им никогда. С чего вы взяли? Противно, когда не читают предупреждение мелким шрифтом: вот же курсивом написано «я вас ненавижу». Так тут твое имя в начале! Мое? Не может такого быть, это же я и написал...

А что со студией? Сколько можно отмалчиваться? Сейчас не самое подходящее время. Не видишь что ли? Я потому и сбежал – хочу пересидеть дома. «Никто не видел дохлого кота!» Свернуть )

Глава 17 – Критика

Рассказ вытекал медленно, как струйка крови, едва заметная ночью на темно-фиолетовой рубашке. Буква за буквой, семиотикой закорючек и жестов, молчаливый автор хотел сказать бог знает что про бог знает какого бога из будущего, в котором, видимо, стало невыносимо жить.

«А почему? Где описание самого будущего, в чем проблематика произведения? Без нее и монументальный труд – просто блажь, никому не нужная и не понятная».

Сколько вопросов с первых строк…

Макар Бесонов взял карандаш из раскрытого чемодана (11 итераций для упорного Брута – не самая сложная задача), положил листы на колени, подсел поближе к столбу с галогенной лампой в 5000 кельвинов и набросал свое замечание на обратной стороне: режущую критику, только что возникшую в его голове, по-прежнему болящей.

«А мешок? Почему не сложили туда целую вселенную?» Свернуть )

Глава 16 – Осторожнее с тем топором, Юджин

Самые большие песочные часы, какие только можно представить, перевернулись 15 раз, с тех пор как в стране пустынь появился алый демон. Сколько слухов и россказней вызвал тот случай. Казалось, даже богатые цари-пилигримы тогда были удивлены, хотя сами явились из восточных земель и, должно быть, повидали все чудеса мира.

Потом, пробыв в тихом городе неделю или около того, они ушли восвояси, и все вернулось на свои места. С тех пор и крутились песчаные часы, пересыпая дюны недооцененного золота, и приоткрывая завесу миража над оазисами ключевых моментов жизни в море пустоты.

В вихре неугомонного песка то и дело появлялись картины и фигуры, пытающиеся что-то сказать…

Глиняный город – совершенно неинтересное место, вся жизнь которого медленно утекает в двух рассевшихся рядом жирных комаров, имя которым – Сепфорис и Тивериада! Свернуть )